Чеченская интеллигенция и Масхадов.

Свобода восторжествовала - армия и народ Чеченской Республики Ичкерия изгнали окупантов и наконец то, Абдула воспрянул духом. По рукам участников сопротивления ходили  его стихи патриотического, антироссийского толка. Он имел славу поэта независимости, и  при Масхадове его вновь пригласили на работу. Присудили первую премию (которую он не получил) в миллион рублей и звание самого патриотичного поэта, под гнетом оккупантов славившего свободу.

     В конце 1996 г, к нему обратились лидеры общественной организации выражавшей интересы чеченцев Дагестана. Они просили защитить их от усилившегося гнета со стороны дагестанских властей. Причиной гнета были козни Москвы, проводившей политику разделения кавказцев. В 1996 г. генерал Лебедь от имени российского правительства подписал Хасавюртовский договор, в целях обмана чеченцев. Об этом не однократно признавался глава российского правительства В.С. Черномырдин. После ряда военных неудач  в Чечне: в правительстве сложилось мнение, что дело покорения Чечни требует Скрытой Интервенции и не терпит спешки.

Цели Скрытой Интервенции: создания варварского образа чеченца – исламского террориста, так же доведения чеченцев до обнищания, продвижение агентуры в управленческий аппарат Чечни, организация гражданской войны и засылка вооруженных банд действовавших под видом проповедников Шариата, допуск в Чечню только журналистов и гуманитариев, сотрудничающих с российскими спецслужбами.

Ключевые роли в С. Интервенции играли некоторые так называемые чеченские предприниматели и политики. Интервенция оплачивалась деньгами, получаемыми за чеченскую нефть и средства - выделенные для восстановления Грозного. В целях усыпления чеченцев Ельцин устраивал Масхадову теплые приемы в Москве, а в Чечню якобы с миссией добрых намерений приезжал Лебедь и прочие высокопоставленные особы. Все они выражали симпатии народу и правительству Чечни, обещали компенсацию и еще очень многое.

ИСТОРИЯ ПОХИЩЕННЫХ РАЙОНОВ

 В 1944г. в связи с ликвидацией Ч.И.А.С.С.Р. пять чеченских районов: Кизлярский, Хасавюртовский, Новолакский, Казбековский, Бабаюртовский были переданы Дагестану. Расположены от восточной границы Чечни до острова Чечен в Каспийском море. После депортации чеченцев население районов было редким, в основном русские переселенцы. Их вселили в чеченские дома и наделили чеченским скотом. Жили они в нищете и пьянстве. Власть была к ним снисходительной, только б  не разбежались. В 1958 г. вернулись чеченцы, с них взяли расписки не требовать возвращения жилья и имущества, а строится за чертой старых селений.

 

РЕАБИЛИТАЦИЯ РЕПРИССИРОВАННЫХ НАРОДОВ

Включает восстановление территориальной целостности, а также возмещения ущерба причиненного государством.

Реабилитации не было – нам всего лишь отменили ограничение на выбор места жительства. Территориальная целостность и имущество не восстановлено и к тому же ставят в упрек, будто не по заслугам нас одарили двумя ставропольскими районами. Какая наглая лож, как же можно нам дарить то, что нам принадлежит по праву рождения. Русское царство родилось в голове князя московского Ивана Грозного в 1547 году - подлинная Русь Украина. А кавказцам степь до Волги и Дона принадлежала за десятки тысяч лет до возникновения княжества Московского. В начале XIX в. Ермолов  доложил царю, что изгнал чеченцев с их животноводческих центров, Ставропольских рек Калауса и Кумы, а так же отнял у них миллион голов скота. В то время численность чеченцев составляло около 200 т. На каждого чеченца по 5 голов и это только один случай грабежа. Только в Кавказской войне  XIX в. принимало участие от 500 до 700 генералов и каждый из них, если верить реляциям украл у народов Кавказа, только скота не менее 100 тысячи голов. Пора бы произвести расчеты с нами. 

Вернувшись, чеченцы обстроились, завели скот и образовали крепкие хозяйства. Могущество Российского государства стоит на нищете и невежестве граждан и рост благополучие граждан его пугает. Новые репрессии были осуществлены в рамках компании перемещения жителей неудобных для проживания горных селений Дагестана в более подходящие места. Таким образом, Москва «ударила одной палкой двоих» – чеченцев и дагестанцев. Дагестанские горцы у нее возбуждали подозрение, возможно даже больше чем чеченцы. Вселенные в чеченские селения горцы создали неудобства для коренных обитателей. Совместная жизнь развила в сторонах привычку присматривать друг за другом и Москве немного легче стало.

Абдулу просили вынести вопрос на обсуждение общественности и снабдили картой Кавказа, составленной до 1944 года; на карте районы были нашими. Абдула спросил  мое мнение. Я заметил, что горцев переселили не в целях улучшения их жизни: в родовых очагах они были счастливей. Раньше они были объединены с чеченцами одним общим  несчастием, этим несчастием была российская империя: теперь империя сделала так, что они сами несчастие друг для друга. До сих пор чеченцев не удалось столкнуть, с каким либо народом Кавказа. В 1991г. проблема отселения дагестанцев обсуждалась, на общественном уровне, была сорвана дагестанской бюрократией.

Земли, отнятые у коренных народов, без их свободного и осознанного согласия должны быть им возвращены. Любые неравноправные договоры, соглашения, или контракты, заключенные вопреки основным правам народов не имеют силы. Так гласит декларация ООН. Конечно, мы в праве, требовать районы. Право отстаивать территорию происходит от права на жизнь. Однако время для требований неподходящее и лучшее, что мы можем – это советовать братьям, запастись терпением.

 Абдула  выразил  согласие, и мы вместе написали статью, имевшую большой успех. Воинственные выступления в защиту братьев в Дагестане прекратились. Люди из масхадовского окружения, уловив настроение общества, стали развивать эту тему, ездили в Дагестан для мирных выступлений. Тогдашний вице-премьер Турпал-Али  Атгириев. Его вместе с Радуевым приговорил Дагестанский суд, притом этот суд не рассматривал миротворческую деятельность Атгириева.

В 1997г. выступления Масхадова по телевидению нагоняло на слушателей досаду. Те - кто не далее чем вчера на митингах свободы вели с ним беседы о величии Аллаха и его милости к нам, сегодня впали в тоскливые раздумья. Они думали и думали и не могли постичь: почему ниспосланный Аллахом Падчах: сегодня, как это было вчера,  не встречается на улице с народом для нравственных бесед; почему он скатился до такого ребячества, что раздал кормящие должности не правильным людям. Время, когда Падчаха можно было встретить на улице и дружески похлопать по плечу, оказалось временем обманутых надежд. Теперь никто не хлопал Подчаха по плечу, а его большими уши владели проходимцы.

Такое ребячество Падчаха ввергло гордую нацию в депрессию и подорвало ее веру в свое совершенство. Ослабленных переживаниями людей в больничную постель укладывало даже случайно кем то, брошенное обидное слово: несчастные категорически отказывались выздоравливать, так как не хотели продолжать жизнь в этом несовершенном мире и молили Аллаха принять их в лучший мир.

Абдулу опять изгнали с работы, изгнал все тот же заместитель редактора, в прошлом изгнавший его и из российской газеты. Заместитель в сравнение с Абдуллой сгодился всякой власти. Сменялись флаги на «Доме печати», они менялись над головой заместителя, он оставался на месте. Осмотревшись, он заметил Абдулу и вычистил  от него организации, конечно ж опять без выплаты. Снова сидение в сырой квартире, уставившись в одну точку, думать и думать, почему его невзлюбил уже четвертый режим, а заместитель любим всеми режимами. Устав разбираться куда катится – этот грешный мир, он глубоко вздыхал, вставал с кресла и шел к приятелям, что бы распитием горькой, внести просветление в мозги.

Я жил рядом и был его частым гостем и собеседником. В основном я говорил, он слушал, наговорившись, я извинялся и предлагал ему рассказать о своей писательской жизни, он уклонялся. Николаенко, что бы оживить его часто повторяла: «Абдула ну, что ты сидишь на кресле и в угол смотришь, обрати внимание, сколько у Ахмеда трудолюбия  и целеустремленности: он руководит строительной фирмой, содержит большую семью, находит время тебя поддержать и много пишет!»

 Однажды Абдула спросил меня: «Ты думаешь, то, что мы с тобой пишем кому то нужно?»

- Я думаю, моя бурная творческая и производственная деятельность в конечном итоге будет равна твоей бездеятельности. Мы в пространстве российской общественно – экономической системы, система эта инкубатор по производству коррупционеров. Служащие Федерального центра, Ичкеринцы, Исламисты: какие бы названия не присваивали местные госслужащие, партии и религиозные секты, все они уродливое порождение русского рубля. У нас издаются только сочинения, подходящие для воспроизводства системы. Мой заработок тоже мне в пользу пойдет, а будет присвоен боссами системы. 

- Тогда зачем ты  много работаешь?

- Я ведь не всегда проигрываю, бывают маленькие выигрыши, системе ущерб никакой, а мне надежда, что я могу противостоять ей.

- Нет, ты знаешь, что система вывела тебя за черту, и твой труд будет потерян, остановиться тебе не позволяет молодая энергия. В молодые годы я тоже вел себя подобным образом. Теперь я старый и у меня нет сил, сопротивляться силе, которую не преодолеть.

- Я заметил - ты, избегаешь рассказывать, про молодость.- В разговор вмешалась Ия и попросила не затрагивать тему молодости. Я не согласился и ожидающим взглядом посмотрел на Абдуллу. С ним произошло то, что я совершенно не ожидал. Он громко заплакал, размазывая кулаками слезы по старческим щекам. Смущенный происходящим я вопросительно посмотрел на Ию.  Она осуждающе сказала: «Просила ж  не затрагивай эту тему!»

Я – Ну, что же если так тяжело, больше не буду.

Абдула глубоко вздохнул, тщательно стер слезы и заговорил: «Ничего, расскажу, про детство и молодость.

Когда нас депортировали, годов мне было три, или четыре, а может быть больше, или меньше: тебе известно, что чеченцам – год рождения записывали как придется. Мои родители были очень молоды и жили в Урус – Мартане, я был их первым ребенком. Отца мобилизовали на войну, а меня с матерью отправили в депортацию. Когда нам приказали выходить, мать наслышанная о зверствах солдат крепко сжала меня в своих объятиях и не выпускала почти целый месяц. Считая, что таким образом защитит меня от беды. В наш вагон загнали людей больше чем в остальные зато, когда мы прибыли на станцию назначения, в нашем вагоне было просторней, чем в других. Теснота способствует заболеваниям, и на стоянках солдаты из нашего вагона больше сбросили умерших.

 В холодном и дымном вагоне дети сразу же посинели, покрылись копотью и грязью, они плача жаловались на холод и просили вернуть их домой. Старших детей, уговаривали потерпеть, а младших брали в руки и укачивали: кто то, на некоторое время умолкал, а потом включался в общий хор детского плача, хрипа и стонов. Постепенно хор слабел, а в конце был едва слышан, так как, большинство детей умерло, а оставшиеся  были едва живы и не имели сил громко заявлять о своих страданиях. Некоторые родители, не выдержав стонов и угасания детей, сходили с ума.

 Моя мать перенесла муки с редким достоинством. Мое синие тельце она спасала от холода, все время, прижимая к своему сердцу. Болезнь, усталость, холод, голод не было  несчастия, которое ослабило бы силу объятия. Она рассказывала, что устав от плача я замолкал, мое теплое дыхание согревало ей шею и придавало силы бороться. Она твердо решила, что не умрет потому, что нужна мне и моему отцу. Она была самой молодой и вместе с тем и самой мужественной матерью в вагоне, все прочие родители восхищались ею.

Когда мы прибыли на станцию назначения солдаты выгнали нас из вагона, затем  рядом с нами сбросили тела умерших родственников. Казахстан встретил нас гололедом и метелью: твердый как льдинки снег хлестал  по рукам, лицу, набивался в складки одежды, рот и глаза. На встречу к нам прибыл только один проводник, восседавший на маленьких санях, в которые была впряжена колхозная кляча. Проводник холодно сказал, что до места жительства приказано идти пешком. Кто то, спросил - далеко ли, проводник ответил - очень далеко.  Женщины в предчувствии беды зарыдали, мужчины пришли в отчаяние. Было ясно, что закоченевшим от холода, истощенным голодом и на три четверти состоящим из женщин, стариков и детей непросто будет дойти. Те, кто приглашал идти пешком, явно не хотели видеть нас живыми. Проводник видя, непослушание, равнодушно сказал: «Не можете идти, так я сам уеду?» Он действительно хлестнул коня и тронулся, но наш старейшина предупредил его намерение, он схватил клячу за гриву и так решительно дернул, что она едва не свалилась на гололед. Проводник измерил испуганными глазами мощного старейшину и притих. В дальнейшем он сидел тихо и всячески угождал старейшине.

Старейшина – не выпуская клячу громко крикнул: «Женщины помолчите, и выслушайте меня, устазами нам было предсказано, что русские выбросят нас в гибельную Сибирь, предсказание сбылось: далее предсказано, что пройдя через испытания, часть народа возвратится на родину, что не погибнет славный род Вейнахов. Женщины не устраивайте себе и своим детям преждевременные похороны, вы вернетесь в пределы отчизны, что бы украсить ее своей любовью. К месту поселения, возможно, кто то, не дойдет, зато оставшись на месте, замерзнем все. Посмотрите перед нами селение – он указал рукой в сторону селения растянувшегося вдоль дороги. Если селяне поддержат нас продовольствием и примут на время маленьких детей и больных, мы избежим жертв. Я отбывал прежде ссылку в Казахстане, тут много разных народов и характер у них не одинаковый. Попросим Аллаха, что бы в этих домах оказались наши кавказцы, или немцы, или украинцы, тогда мы спасены, если в этих домах русские или казахи они перед нашим носом закроют двери.

Если они закроют двери, ломайте, входите в дома и забирайте все необходимое. Конечно, кого то, за это посадят: те кого, посадят, отбудут срок и вернутся, те же, кто сегодня и завтра умрут с голоду не вернуться.

 Селение составляло беспорядочно разбросанные маленькие, облепленные кизяком, просевшие и покосившие мазанки: некоторые были подперты от падения бревнами. Многие вместо застекленных оконных проемов, имели дыры закрытые фанерой и тряпьем. Домики были такие низкие и маленькие, как будто бы в них жили карлики.

Подобные домики встречались в Казахстане до конца 60-х годов, в российской провинции они и по сей день не редкость. Обитатели домиков имеют безобразный вид, пьют все, что горит и бьют друг друга смертным боем: как известно нищета не предрасполагает к гостеприимству и прочим хорошим манерам.

Старшина - окинул взглядом домики и грустно заметил: «Двери заперты, придется ломать. Подумав, добавил, здесь  живут русские – они так бедны, что у них мы не добудем и крошки хлеба, разве, что за недобрый характер погонять их вокруг своих развалин». Затем кивнул и, увлекая клячу пошел вперед, навстречу снежной метели. Уже через несколько сот метров наиболее ослабленные начали падать без чувств и умирать от переохлаждения. Родственники отказывались их оставлять и волочили на себе, что замедляло движение колоны и плохо заканчивалось для родственников.

Дойдя до места, мы узнали, что для жилья нам предоставили заброшенные бараки. Часть, которых не имели окон, дверей и печей. О чем свидетельствовал такой прием? О том, что местные власти и население от всей души желали нам скорейшей смерти от голода и холода. Мы набились в комнаты, с дверями и окнами и свалились без чувств на земляной пол. Дрова и кизяк на растопку печей мужчины собрали на второй день. Хотя смертность была высокой, медицинскую помощь не оказали ни какой. По утрам всегда пьяный комендант казах, приказывал умерших выносить в снег, а живых гнал на работу. Мать заболела еще в дороге. В холодном бараке болезнь обострилась, и когда комендант приказал выходить на работу, подняться у нее не хватило сил. Коменданта - это разозлило, ругаясь нецензурной бранью, он стал избивать ее ногами. Услышав ругательства, пришел старейшина, взял коменданта за ворот тужурки и откинул в сторону. Вначале комендант растерялся, затем дико завизжал: «Ты враг народа, фашист, бандит, поднял руку на представителя Советской власти!» И выхватив револьвер, разрядил в грудь старейшине весь заряд патронов. Могучий старейшина упал, как подрубленное дерево.

 - Я смутно помню историю депортации и убийство старейшины, мать мне много раз ее пересказывала: «Что бы сохранить твою жизнь Абдула – говорила мать - я и многие люди страдали и умерли, мы очень верили, что ты станешь достойным человеком и защитишь народ от этой проклятой Аллахом власти!»

Я искренне от души, обещал оправдать ее надежды, хотя в годы моей молодости даже сумасшедшие, не смели возражать власти. Моя мать была мудрой женщиной, она осознавала, что силами одного человека изменить, и тем более победить власть невозможно. Зачем она зажгла во мене огонь яростной нетерпимости, зачем наставила на путь поражений и отчаяния. Потому, что для выживания у нас только один путь – это путь возвращение себе свободы. Для ее возвращения свободы я ни сделал ничего выдающегося. Я плачу, по бесплодно ушедшей жизни. В молодости казалось, что все впереди, и лучшие дела я совершу в будущем. Будущее становилось прошлым, а я ничего особенного не совершал. И «Советы приказали» мне долго жить, а их место заняли бродяги, о существовании которых мы не подозревали. Оказалось в то время, когда я искал способы уничтожить Советы, наш народ кишел бродягами, которые ждали своего часа, что бы заставить нас затосковать по Советам.

В 70-х годах. Не согласный с тем как представляют абрека Зелимхана официальные писатели, я задумал создать свой образ Зелимхана, более близкий к оригиналу. Это был самый лучший и самый беспокойный период моей жизни. Коллеги писатели предупреждали, что моя деятельность не согласуется с высоким званием Советского писателя, я не оценил важность предупреждений. Кризис в моей творческой деятельности произошел скоро, в лице сотрудников КГБ, которые остановили меня в парке и жестоко избили. Когда я вернулся домой, то обнаружил, что все  перевернуто вверх дном, а черновики поэмы Зелимхан и материалы к ней исчезли. Возобновлять работу не стал: понимал, что органы хорошо осведомлены, чем заняты Советские писатели. Скоро я потерял интерес к написанию поэм, романов, историй и стал бедным поэтом: сочинителем пошлых стихов, про яркое солнце, про добрый день; про все то, за, что не бьют по морде и подают на голодную жизнь.

- Уважаемый Абдула: «Твоя мать поставила перед тобой «Супер цель» однако, ты живешь в стране, управляемой тоталитарным режимом. Цель режима согнать всех в стада и назначить стадам пастухов. Стадные индивиды не любят высовываться, не имеют своего мнения, нуждаются, что бы пастухи одобрили каждый их шаг. Ты был обречен на гонение, одиночество, нищету потому, что высунулся над стадом. Ели бы таких, как ты было много, совместными усилиями, вы совершили бы переход от жизни стадной, к жизни культурной и пастухов оставили бы без работы. Тебе просто не повезло, нужно было родиться в эпоху Кавказской войны, или через 50 лет в будущем».

На этом я хотел закончить свой монолог, но заметив, что глаза Абдулы еще влажны и продолжил: «Не согласен - тогда провозгласи себя уполномоченным Аллаха. Отпусти бороду кучерявую и объяви себя Шейх уль ислами, Абдуло баба, ибн чачани. Заведи гарем, какой же ты праведник, если у тебя гарем не ломится от гурий. Влезь на горб белого верблюда  и объяви Газават Ельцину. Бородатые мюриды доставят его на твой праведный суд, а ты по закону Шариата всып Ельцину 100 палок. Идея с шейхом развеселила Абдулу.

 1997 и 98 г.г. были для меня особенно тяжелые, я пережил банкротство моей строительной фирмы. Заказчик в лице государства, не имея денежные средства, частично оплачивал наш труд - нефти продуктами. В Чечне оптовая цена литра бензина была 30 – 50 копеек, в соседних областях 10 – 12 рублей. Разница в 30 раз. В поисках покупателя, я объехал Северный Кавказ до Ростова. Покупателя не нашел, но нашел рынки и гостиницы полные коммерсантами чеченцами поставлявшими продукты и  строй материалы. Одни в Чечне производят, или ввозят товары для нужд народа, другие похищают у народа и по заниженным ценам сбывают в России. Независимость Ичкерии была не более чем дымовой завесой, за которой команда Дудаева, затем и Масхадова осуществляла «черную коммерцию» с бандитским капиталом России. Притом средства Чечни  распродавались по бросовым ценам, а российской бюрократией были созданы специальные условия нарушающие равенство и справедливость в торговле.

Вторым предметом, моего недоумения была нефть. Все емкости Северного Кавказа я увидел заполненными нашими нефти продуктами. В каждом селении  десятки дельцов имели емкости не меньше 20 кубов залитые нашим бензином, это не считая авто. заправки и хранилища Г.С.М. В Ростовской области, нефтяной поток не оборвался, а следовал в пределы Украины. Такое обилие вывозимых нефти продуктов, не увязывалось с утверждением политиков, будто Чечня производит 2 – 3 миллиона тон нефти; цифра выглядела заниженной 10-и кратно. Мы залили даровым бензином и соляркой третью часть России, а ее неблагодарные аборигены, обвиняют нас в паразитизме и готовят против нас новую агрессию. Если Аллах наградил нас такой богатой страной, зачем он так нехорошо с нами обошелся, сделав русских нашими соседями?

Дома, меня поджидали еще худшие безумства. Глава правительства Басаев, отменил выплату бензином, для руководителей хозяйств, не состоящих в его команде: я был в числе тех, кто не состоял в его команде. Затем масхадовское правительство призналось, что наши деньги у Москвы получило и потратило в одному Аллаху угодных целях. С 1991 г. это было мое третье и самое тяжелое банкротство, потому, что банкротство не освободило меня от обязанности выплатить зарплату рабочим. Пришлось платить из личных средств, которых не хватило для оплаты и четверти. Для меня первый год банкротства был ужасней «Судного дня». Бессмысленно было объяснять рабочим, что их беда, в сравнении с моей - не беда, для них это только задержка зарплаты: я же не скоро выберусь из нужды, так как, на мне обязанность расплатится с ними.

Я стал безработным и моя душа полна мрачного отчаяния. У меня много времени, и я погружен в раздумье. Я в ярости. Понеся сокрушительное поражение, но человек физически здоровый, способный принимать удары и трудолюбивый, я еще не сломлен: готов рисковать, что бы начать новое дело, но чем оно закончится, как хорошо мне это известно!!! Действительность ужасна, она неумолимо подносит мне одно поражение за другим; одно за другим. Все рушится. Я хочу знать, в какой мере спасение зависит от меня самого, что я еще не сделал, что бы обставить свою жизнь достойными условиями жизни???  

 Заканчивается 1998 г. страна в панике, кругом только и говорили: «Масхадов не управляет, а одалживает, а может быть и продает свои полномочия то одному, то другому бродяге. Все пропало, русские вынесли нам смертный приговор за Хасавюрт. Последнее средство бегство!» Началось бегство. Города и села опустели. Цена квартиры в городе упала до себестоимости курицы. Те же, кто остался, с безучастными лицами ходят по улицам и спрашивают первых встречных: «Опять Аллах нас карает, было б легче переносить, если б дал понять, за что он так жесток с нами. Знать бы кто же из нас через год – будет среди живых, а кто  среди мертвый?» 

Нервные перегрузки истощили мои силы, я сильно заболел, болезнь длилась четыре месяца: были моменты, когда начинал думать, что не встану. В феврале 1999г. встал, едва стоя на ногах, направился в Грозный. Рабочие убедили меня, отправится в Москву и дополучить оставшиеся 5 миллионов, которые не успели похитить чиновники нашего правительства. Такая возможность была, и некоторые коллеги использовали ее. Я отправился в Грозный поставить в известность рабочих, что через неделю готов отправиться в Москву. От рабочих узнал - Абдула разыскивал меня и очень просил зайти.

Моему визиту Абдула был очень рад, со времени моего последнего посещения прошло четыре месяца. Главной новостью было его задержание стражами Шариата.  Началось с того, что он «большими стаканами» пристрастился лечить депрессию, что сразу же было замечено стражами Шариата. Стражи регулярно патрулировали улицы, в целях розыска пьющих и знали всех, кто злоупотребляет любовью к спиртному. Такой однобокий оказался Шариат, что его не интересовали, высокопоставленные мошенники раздевшие  народ догола, зато к подвыпившему бедняге он был беспощаден. Не сразу стражи схватили Абдулу. Он был популярным, а они подбирали не приметных. Может, обошлось бы, если он сам, их не провоцировал. В состоянии подпития прохаживаясь по тротуару, он лицом к лицу столкнулся с тремя вооруженными до зубов бородатыми стражами. Вместо того, что бы взять Абдулу под арест, они оказали ему почет и просили прочесть его известные антироссийские стихи. Абдула сказал, что антироссийские не актуальны и предложил стихи на злобу дня, то есть про них.

 

 Стражи удивленно ответили - читай.

 

  Кому и пенсии, и зарплату вперед,

  А кому вообще это дело похерили,

  Вот как вперед к равноправию прет,

 Чеченская  Республика Ичкерия

 Замолкли взрывы и пение пуль

Солнце свободы сияет радужно

Голод, а рядом толстеет куркуль

Наворовал под шумок и радуется

Кто-то коттеджи громоздит многоэтажные,

А кому-то и подвала нет места, приткнуться,

Одни толстопузые, упитанные, важные,

Другие от голода не разогнутся.

Вот и решай, где и кому

Наши слезы навек отольются,

Когда прекратится эта беда,

Называемая пышно «революция».

В конце такие строки.

Товарищ я понял – всё это бодяга,

Я понял правду наконец:

За бородой прячется бродяга,

Униформой прикрылся подлец.

Таких разоблачений бородачи  не стерпели, схватили под руки поэта  и отвели в отдел. Начальник, по званию полковник, узнал Абдулу и удивленно спросил: за что  задержали известного поэта. Стражи доложили: - Он наш заклятый враг, его стихи хуже российских бомб. Полковник рассмеялся: Абдула – вечный враг всякой власти, он писал против советской власти, против Дудаева, против Завгаева. Вы хотите, чтобы он нас похвалил? Затем приказал немедленно освободить и попросить у него прощения. Стражи заупрямились, тогда полковник выгнал их, за грубость подчиненных извинился перед Абдуллой и проводил домой. Перед домом спросил: «Ты так расстроил моих стражей, зачитай мне стихи, обещаю, все стерплю!» Абдула зачитал. Полковник искренне рассмеялся и сказал: «Ты прав мы и есть бродяги и подлецы!»

После этого случая родственники настоятельно просили Абдулу не пить, он опять «оседлал» кресло, уставился в угол и отдался во власть депрессии. Ия  - просила принять Абдулу в мою фирму. Пусть работа будет, и без зарплаты сказала она – но для него это лучше, чем медленно умирать в квартире.

Я объяснил, что фирмы уже нет, я банкрот и в ближайшие дни отбываю в Москву, но у меня достаточно товарищей, чьим заботам можно поручить Абдулу. В тот же день зашел к Салауди Магомадову - начальнику охраны, объединения «Грознефть» и просил принять заботу  над Абдулой. Салауди ответил, хотя подходящей работы у него нет, и зарплату задерживают, но можно принять. Салауди и его сотрудники были интеллигентные парни, они тепло встретили Абдулу и выделили ему аванс.

   Перед отъездом совершил специальный обход друзей, зашел и в  «Грознефть», чтобы узнать, как живет Абдула. Абдулы не было. Салауди сказал, что он прижился в коллективе, посвежел, поправился - ребята его ценят, пристрастились слушать его стихи. Вскоре встретил Абдулу и убедился, что оставляю его в надежных руках. Он был доволен, так как, был принят в хорошую компанию и тому, что закончилось его многолетнее домашнее заключение. Затем обошел город пешком от Березки до Минутки, по пути два часа потратил на хождение по «Зеленому рынку». Я внимательно всматривался в городские здания, лица людей, стараясь запечатлеть их в своей памяти, так как не имел сомнения, что скоро огонь новой войны уничтожит город и многих его обитателей.

Россию увидел разоренной собственными властями еще больше, чем, если бы ее заново разорили монголы, поляки, французы и немцы вместе взятые. Там где прежде процветали деревни аборигенов: из крапивы в рост человеческий торчали печные трубы. Малые города и районные центры тоже выгорели на половину, аборигены не имели зарплаты, для уплаты за газ и обогревались электроприборами собственного изготовления, что имело печальные последствия. Прибыв в Москву, узнал, что выплаты прекращены, так как, ожидается война, но могут быть возобновлены. В ожидании возобновления - принял строительство железнодорожным водоводом, вблизи поселка Индустрия, Тверская об.

   В сентябре 1999 г. началась война, население Серноводска в соответствии с операцией «Вихрь Антитеррор» подвергли минометному и арт. обстрелу. От бежавших в Тверскую область односельчан узнал, что мою жену и детей, видели в толпе бегущих в сторону Слепцовская, Ингушская республика. Отправился в Слепцовскую. Грозный и Серноводск были закрыты для посещения. С большим трудом удалось вывести семью в Тверскую область. 

Абдула умер в 2002 г. В соответствии с чеченской традицией похоронен родственниками на кладбище родного села Урус–Мартана.

Ию Николаенко я навестил в 2006 году, была в добром здравии и благополучной. Не смотря на 70 - лет работала воспитательницей в детском садике и еще где то подрабатывала. Пенсию тоже получала.

  

Хомячковый рай. Уйти и потеряться:

Оставить комментарий

Чеченская интеллигенция и Конституционный порядок

Весной 1995 г. устроился в одну из строительных организаций Грозного, а жилье нашел в районе Березки. Помнил, что Абдула и Ия живут где-то рядом, но не помнил где именно и беспокоился, живы ли они. В выходной день вышел к местным торговкам, разложившим товары на местном тротуаре. Переходя от одной к другой, я спрашивал их - известно ли им где в этом районе живет писатель Абдула Садулаев? Спрашивать долго не пришлось, мне подсказали адрес квартиры, и обрадовали новостью - Абдула с Ией живы.

Через несколько минут я уже стучал в их дверь. Послышался страдальческий голос Николаенко: «Абдула стучат». Вышел согбенный, заросший старик, закутанный в отсыревшую одежду. Сквозь открытую дверь на меня налетел ветер, проникавший через окна, в которых не было рам. Уклонившись от ветра, я пошутил: «Да у вас не человеческое жилье, а обиталище ветра!» Старик как будто не услышал шутку: ветер развивал его седые волосы, трепал обернутый вокруг пояса длинный платок; мое появление его так удивило, что он и холода не замечал.  Я спросил: «Не узнал, что ли?»

Он тихим голосом – узнал, Ахмед. Затем громче обращаясь к Николаенко – Посмотри, кто пришел - это Ахмед!

Через пару секунд на пороге стояла Ия, вид ее был пугающим, мертвецки бледные щеки и потухшие глаза подсказывали, что она смирилась с перспективой перейти в лучший мир.

Первой заговорила Ия: «Ну что же ты стоишь, вижу, что Ахмед, приглашай его в квартиру». Абдула тихо: «Думаю, можно ли в такую квартиру приглашать гостя – заходи Ахмед, мы тебя вспоминали». Я поздравил с тем, что они пережили зимний штурм Грозного. Сказал, что очень рад видеть их живыми и вошел в квартиру.

Условия, в которых они пережили зиму, были несовместимы с выживанием. В квартире действительно было холодней и грязней чем на улице. Постельные принадлежности, одежда все было беспорядочно разбросано и присыпано сырой штукатуркой: осколками и пулями сбитой со стен. Спать укладывались не на кровати, а на пол под окном: там меньше сквозило и шальные пули не залетали. Им не повезло, под их окнами расположился штаб командования российских войск в Чечне. Знаменитое «место стонов» заложников чеченцев. Горожане рассказывали, что сквозь ограду штаба слышали вопли истязаемых людей. По ночам гарнизон штаба и солдаты других частей напивались и палили до утра из всех видов оружия. Их пули и снаряды уничтожали окна, иногда и жилые дома вместе с обитателями. Человек незнакомый с характером военных думал, что они каждую ночь отражают штурм города. Однако если в город входили дудаевцы, военные  затихали.

 Военные и местные власти по отношению к мирному населению избрали роль вымогателей и карателей, и были ему ненавистны. В местах свободных от присутствия военных мелькали  представители российских и международных гуманитарных организаций. Были эти «гуманитарии» скользкими и недобрыми субъектами, если их помощь и доходила до кого то, то только до местных властей и их родственников.

У стариков не было денег – означает это, что не на что было купить продукты и лекарство, а также питьевую воду и керосин: кушать во время войны готовили на керосинке, а окна закрывали пленкой. Особым предметом огорчения было, невозможность купить пленку для окон. За северными окнами лежала степь: степной ветер кружил в квартире листы бумаги, пакеты, опрокидывал легкие предметы. В момент, когда он усиливался, опасно было открывать входную дверь: ветер, с дикой яростью выкидывал человека на лестницу, проносил по ступенькам и выбрасывал в уличную грязь. 

Спать укладывались с сумерками, одевшись во все, что имели, вставали с рассветом. Ночи Грозного были особенно темные и прохладные. К холоду как то, быстро привыкали, к темноте привыкнуть было невозможно. Пользоваться ручным фонариком и освещать квартиру не смели. По ночам дома выглядели совершено вымершими, но люди в них не спали, а замирали до утра, прислушиваясь к шорохам за окнами. Это ночное замирание внушало ужас.

Рискнувший на ночное путешествие оказывался под пристальным вниманием удалых засад, подстерегавших солдат и лихих людей. Военные и местные преступники боялись выходить на дела лихие не только ночью, но и днем. Горожане сами защищали себя от насильников. Основную угрозу представляли российские снайперы, с вечера, открывавшие прицельную стрельбы, по всем кто выходил на улицу. Солдаты рассказывали торговкам, что на счету у каждого снайпера не одна сотня убитых прохожих, они убивают потому, что за – это командование их  материально поощряет.

Вначале - если на улице был убит солдат, через 10 – 15 минут местный рынок охватывала бронетехника и звероподобные контрактники хватали не успевших укрыться горожан и в первую очередь товары, оставленные бежавшими торговками. Вскоре наскоки танкистов прекратили повстанцы, устраивая им грамотные засады. Тогда вояки прибегли к еще более варварским акциям возмездия, начали подвергать рынки минометному обстрелу.

В конце марта 1996 г. в районе Березка я был свидетель минометного обстрела рынка. Мина упала в толпу и разметала людей в разные стороны. Бегущие люди, причитания женщин, плачь детей, разрывы мин, все перемешалось; за считанные секунды рынок опустел.

В этот момент на рынок шел счастливый молодой отец с маленькой девочкой на руках, услышав взрывы и крики, он на мгновение остановился; и в это злосчастное мгновение осколок убил его девочку, прямо у него на руках. Уходил он медленно, не веря, что его дочь, жестоко и бессмысленно убита. Это только то, что я  увидел, жертв было значительно больше.

Одновременно с крыш штаба командования начался снайперский обстрел. Мальчик 12 лет выглянул за угол в сторону штаба, снайпер убил его попаданием в лоб.

Через час другой торговцы и покупатели вновь собрались, удаляли следы крови и продолжили торговлю. На войне быстро привыкли к тому, что кого то, убили, кого то, ранили, а кто то, в одно мгновение лишился дома, машины, денег. Счет погибшим и раненым, никто не вел: их подхватывали и разносили по домам первые попавшие, похороны и лечение ложилось тяжким бременем на родственников. Факты убийства и ранения власти не фиксировали, расследование не назначали, зато скоро закрывали рот тем, кто имел глупость распространять сведений о жертвах среди мирного населения.

В Чечне по указанию властей и при их участии, совершен весь объем военных преступлений, отмеченный в международном праве – в качестве исключительно серьезных нарушений законов и обычаев войны. 

Для стариков, как и для всех, главная опасность происходила от стрелков, умереть с голоду не допускали соседи: приносившие воду и продукты. Ни кто не был оставлен без участия, хотя людей в городе было очень мало, рыночные цены на товары первой необходимости завышены десятикратно и источников для получения дохода никаких. У стариков распухли ноги. По их рассказу, распухли после того, как солдаты у дома распылили с бронемашины  желтый газ: при этом гнусно хихикали и предупредили: «На долго … вы нас запомните!» Замечу, что хотя я прибыл в город позже истории с газом, и у меня тоже ноги пухли, пухли ноги у многих горожан.

 Я шутливо спросил стариков: «Что ж вы товарищи так сдались?»  Виновато улыбаясь, Николаенко ответила, что поначалу упорно боролись за выживание, потом промерзли, изголодались, обострились старые болезни, появились новые. От переутомления и истощения проявилось безразличие к происходящему, исчез страх за собственную жизнь, перестали ходить в бомбоубежище: мгновенная смерть под бомбой, или от пули стала желанным избавлением  от нескончаемых ужасов. Я уверил стариков, что худшее позади, затем сходил на рынок, купил продукты, лекарства, мыло, свечи, пленку. Закрыл оконные проемы пленкой, постриг Абдулу. Побрился он сам. Ия тоже привела себя в порядок. Через неделю из дома привез свою одежду и одежду жены. До 1992 г. мы были богатыми, у нас сохранилось много хорошей одежды. Соседи сверху  прибрали их квартиру, постирали одежду. Они и раньше помогали, но все же, испытывали неловкость за то, что я застал стариков в таком бедственном состоянии.

 Абдула помолодел, в моей одежде он выглядел преуспевающим деловым человеком. С положительной внешностью несложно оказалось и работу найти: его приняли в ту же, редакцию газеты «Грозненский рабочий», которая размещалась все в том же злополучном «Доме печати. Скоро и Ию приняли в ту же газету. Вспомнили и то, что ранее Абдула был изгнан из этой газеты, в качестве поэта восставшего на тиранию Дудаева. Абдуле воздали почести, как единственному поэту ставшему объектом  личной мести Дудаева.

Причина  изгнания Абдулы связана с одной из идей Дудаева. В 1993 г. Дудаева посетило «гениальное прозрение». И он объявил, что Грозный – обиталище порока, в связи с этим столицу Ичкерии следует перенести на новое место, новый город необходимо назвать «Элли Гъалла» - перевод, город благородных.

   Садулаев откликнулся на план президента статьей, которую опубликовали потому, что босы газеты были не пишущие, и не читающие. Статья была приправлена басней о соловье и вороне. Краткое содержание басни. «Встретил соловей ворону, которая что-то озабоченно ищет, и спросил: что ты ищешь? Ворона: гнездо мое переполнилось моими нечистотами, я ищу подходящее место для строительства нового гнезда, хочу жить в чистоте. Тогда соловей спрашивает: ворона, а  зад  свой ты возьмешь в новое гнездо?»

Про строительство новой столицы Дудаев больше не упоминал, но Абдулу с работы выгнали. Бедный поэт посмевший выразить неудовольствие особе олицетворяющей власть, стал жертвой его мести. Новую столицу строить не стали, «порчу с не сняли» присвоением имени Дудаева: в предь Грозный было велено называть город «Джохар».

  Выгнали Садулаева и из российской газеты, что бы там удержатся, нужно было быть не заметным. Абдула имел высокий рост, прямую спину и приподнятую вверх голову, что делало его слишком приметным.

Человек – даровавший ему работу и ореол мученика, был старый приятель: приятель этот до преклонных годов служил семидесятирублевым журналистом, затем с трудом пережил дудаевское лихолетье. С новой властью ему сказочно повезло, она наделила его важной и доходной должностью. Став человеком, он не отвернулся от бедного Абдулы и оказал ему благодеяние: принять благодеяние, значит, согласится на подневольное положение, во всем соглашаться и всем восхищаться. Однако вскоре начальник заметил, что лишения не научили беднягу премудростям  жизни, он плохо понимал, что от него требуется.

Неожиданно начальника осенило, что он просто и быстро может войти в число счастливых обладателей миллиардов отпущенных на восстановление города. Сердце  его бешено заколотилось от мысли, что он положит в карман сумму, многократно превышающую жалование за жизнь беспорочной службой. Теперь он будет водиться только с богатыми, построит дворец, на зависть соседям, украсит свой быт дорогими безделушками: и конечно - как и подобает обласканному Аллахом мусульманину возьмет молодую жену, а если Аллах позволит, то три жены. Будущий миллионер понял, что успех требует темноты, а вздорный старик привлекает к редакции внимание. Начальнику на фоне своих сладких грез будущего миллионера, неуживчивый старик виделся неуместным. Кто он такой, что бы создавать мне проблемы – решил начальник и поручил заму. вычистить организацию от Абдулы и других подобных деятелей.

Зам. не допускал в печать статьи Абдулы, или урезал их до неузнаваемости: при этом постоянно упрекал строптивого старика в бездарности, называя застойным советским деятелем, которого шеф принял исключительно из жалости. По этой причине происходили конфликты, однажды перешедшие в драку: в конце – концов, зам. выставил его без выплаты жалования.

Опять без работы, опять в нужду. С их пенсиями происходило что-то странное: всем вокруг выплачивали, а им нет, потом вдруг выплатили, что то и снова перестали.  Он был человеком оказавшимся не в своем времени и не в своем месте потому, что был творческой личностью. У власти нет мест для людей творческих, как Ичкеринская, так и пророссийская администрации целиком были набраны из людей посредственных, корыстолюбивых, продажных. Их лояльность всякому новому режиму  целиком была связаны с выгодой, которую этот режим им предоставлял.  Стоило режиму покачнуться, и они его предавали, притом тот, кто предавал мгновенно, занимал первые ступени новой власти тот, кто колебался – спохватившись, находил незанятыми только нижние ступени. Безнравственность порождена процессом деградации запущенным колониальной администрацией. Дудаев и Масхадов оказались не подготовленными разрешить эту задачу и создать аппарат работающий в интересах народа. 

  Ни первые лица государства, ни их подчиненные не осуществляли политику строительство государства, они были очень далеки от таковых целей и задач.  

Хомячковый рай. Уйти и потеряться:

Оставить комментарий

Чеченская интеллигенция и Дудаев

Рассказ заказан в 2002 г. моим московским товарищем Олегом Киреевым. Цель показать, как выживали в Чечне 1991-99г.г. люди отверженные системой. Главные герои событий писатель Абдула Садулаев, Ия Николаенко и автор непосредственный участник событий.

Олег включил – эту историю в собранную им книгу «Образ жизни». Издана в 2003г. Мой рассказ, как и книга в целом имел успех. Широколобые московские товарищи даже назвали меня лучшим писателем России в жанре коротких рассказов. Переписал я свой рассказ с целью выстроить более четкую картину судеб и событий.

 

 

 

 

  В 1991 г. канул в небытие Советский Союз. В Чечне Дудаев, одарив народ несбыточными надеждами, проложил себе дорогу к власти. Для интеллигентов наступили времена лихие: они умели «славить Ленина, строить социализм, крепить любовь к старшему русскому брату», этим премудростям их научила советская власть. Лишившись ее указов, они затосковали и предались сиротским стенаниям. Дудаевцы  их не жаловали и сняли с казенного довольства, жизнь для них и прежде была полуголодной, теперь же вовсе стала голодной.

  Интеллигентами их можно назвать условно, так как интеллигенты это те, кто распространяет культуру в массы, они же были служащими советской пропаганды. В конце шестидесятых по количеству студентов на тысячу чеченцев мы опередили немцев и японцев - сведения взяты из Советской статистики: однако, наши умники знамениты не трудами в недрах народного хозяйства, а сверлением тайных ходов в недрах системы, что бы за общественный счет расширить свою паразитарную деятельность.

Я не утверждаю, что интеллигенты худший слой общества, самую большую армию негодяев породило духовенство. Как структура, заимствованная в самых отсталых углах мира, духовенство потрудилось превратить нашу страну в некое сожительство умственно отсталых индивидов.

-Рабы Аллаха возрадуйтесь - возвестили муллы - Аллах ниспослал вам Дудаева Падчаха (чеченское произношение звания Падишах – великий государь). Преследуйте безбожников распространяющих ересь, будто Дудаев узурпировал  власть, посредством фальшивых выборов. Президенты бывают у неверных, правоверным Аллах посылает Падчаха. Падчах вами не избран, он особа - приближенная к Аллаху. Как управлять ему внушает Аллах, ваша обязанность ему подчинятся: теперь вы без страха перед неверными можете исправлять намаз! 

Цели – этого словоблудия, создать президенту условия уйти от ответственности за нежелание и неспособность, выполнять свои обязанности - создавать рабочие места, обеспечить бездомных жильем и защитить безопасность общества. Дудаев политическую карьеру сделал на обвинениях России в оказании ею противодействия выживанию чеченцев, став президентом, сам стал главным препятствием для выживания своих подзащитных.

В советское время у меня не было друзей писателей. Мое первое приятельское общение с ними состоялось в «Доме печати» в 1993 г. Пригласил меня туда односельчанин журналист Шамхан Кагиров (убит в 1996 г). История  приглашения такова: «В юности подметив, что в нашей республике нет художников иллюстраторов, я создал 35 иллюстраций к чеченским сказкам. Иллюстрации отвергли - я не состою в союзе художников. В 1984 г. Шамхан предложил оставить иллюстрации у него, он хотел довести их до народа. Ответственные люди Советской эпохи, были врагами всему чеченскому и не одобрили его намерения.

В 1993 г. Шамхан случайно встретив меня в городе, предложил забрать иллюстрации – сказав: «Сейчас у нас бардак и воровство, замок в мой кабинет взломан: беспокоюсь, что твои иллюстрации унесут вместе с моим письменным столом. Я десять лет пытался их издать, нашему народу уверен они понравились. С народом у нас все в порядке, но он ведь находится под «Древом власти» на ветках которого восседают обезьяны. Забери рисунки домой и дождись, когда они сойдут на землю!»

Я знал, что журналисты любят выпить, поэтому купил две бутылки водки, закуску и мы отправились. «Дом печати» был недавно выстроенным многоэтажным зданием с прилегающими постройками и дворами; своего рода местный Храм просвещения.

С восходом солнца свободы «жрецы просвещения» забыв, что их обязанность развивать в народе духовно – нравственный потенциал, занялись делами грешными и преступными: в уголовном кодексе именуемыми - расхищение госимущества. Со складов уносили складскую продукцию, из цехов по запчастям оборудование и наконец, унесли офисную мебель, ковры, люстры. У входа в «Дом печати» появились пугающие своим видом охранники, деятельность которых сводилась к тому, чтобы изъять у несунов свою долю. Справедливости ради необходимо признать, что уносили не в корыстных целях, а для обмена на водку, которую тут же в «Храме просвещения» распивали во Славу родины.

Кто то, унес и мои иллюстрации, это был труд двух лет моей жизни. Пропажа огорчила Шамхана, он расспрашивал у товарищей – не видел ли кто? Никто не видел, но присутствующим они были известны и всем нравились, мне искренне сочувствовали. В кабинет Шамхана мы пригласили всех деятелей литературы, кто то, пришел со своей водкой и наш пир продлился на весь день. Мое испорченное утратой иллюстраций настроение исправили присутствующие. Компания была интеллектуальной и приятной, мое особое внимание привлек удивительно любезный пожилой человек; был он выше среднего роста, худой и седой. Его живые темные глаза выражали уважение. Все, что я говорил, отражалось на его лице бурным одобрением, звали любезного собеседника Абдула.

Возвращаясь с Шамханом в Серноводск, я засыпал его вопросами о деятелях литературы. Более прочих меня интересовал Абдула. Я спросил, за  что у них держат этого ужасно любезного старика, не за покладистый ли характер. Шамхан, измерив меня  удивленным взглядом, ответил: «Этот ужасно любезный старик, как ты его назвал, - известный скандалист, поэт Абдула Садулаев. Он одаренный, но неуживчивый. Круг его друзей узок, а тебя он принял с уважением. Шамхан поздравил меня с признанием, оказанным мне деятелями литературы и особенно Абдуллой!»

Абдула действительно известный поэт, я не знал его потому, что подозрительно относился к чеченским авторам, считая их ничтожествами отобранными русскими загадить нашу литературу. Жизнь его сложилась неудачно: в карьере не преуспел, изданных трудов мало; рано поседел и состарился, стал предметом насмешек преуспевших товарищей; не стерпев брань жены за праздность и ребячество, сам ушел из семьи, и поселился у писательницы Ийи Николаенко.

О Николаенко:  Шамхан отозвался похвально, она толи русская, то ли еврейка: владеет прекрасной библиотекой и редкими документами, связанными с культурой Чечено-Ингушетии. Рассказ вызвал мой интерес, я решил при возможности познакомиться поближе с Абдуллой и Ией. Спустя несколько месяцев  прихватив водку, отправился навестить Абдулу. В «Доме печати» командовал новый генеральный директор, установивший жесткую систему пропусков. Что бы войти я прибег к хитрости, по телефону охранника, представился директору писателем, когда то приглашенным им. Меня впустили, оказалось, Абдулу выгнали с работы, тогда я решил посетить его по месту жительства. У выхода меня остановил строгие охранники и поставил в известность, что без записки директора мне не выйти, пришлось идти к директору.

Новый директор прежде работал ревизором в торговле. Был он из тех, кто  не сразу признал свободу и вышел на сцену в последнем акте истории Ичкерии: когда светлые идеалы свободы поблекли, и Россия уже заготовила свободе похоронную команду. Директор был малый тупой, но знакомый с подземной коммерцией: книг и газет не читал, и в этом нет его вины, так как, назначили его не для развития печати, а для оборота социалистического имущества в наличность. В начале бюрократический аппарат Дудаева был невелик, и его власть покоилась на доверчивости мечтательного народа, через 2 года буйные мечтатели начали проявлять нетерпение: приведение их в послушании Дудаев поручил бюрократии и вооруженным отрядам. Содержание быстро растущего аппарата принуждения нуждалось в дополнительной наличности, распродажа социалистической собственности стало одним из способов ее пополнения. «Дом печати» был одним из многих выставленных на распродажу объектов. Жрецы просвещения не успели его опустошить, опустошение было поручено новому директору. Главной ценностью организации были разбросанные по республике десятки книжных магазинов и сотни киосков: предприниматели охотно покупали их под магазины.

 По пути в кабинет директора, я  придумал, как объяснить ему мое появление. Сказал, что воспользовавшись его предложением, зашел узнать, чем могу быть полезен. Такое объяснение он принял с одобрением, но его беспокоило, что он никак не может меня вспомнить. Что бы успокоить его подозрительность, я перешел к ситуации в республике и заметил, что так как, Дудаев придает большое значение духовенству, верный способ приобрести его благосклонность это хвалить духовенство.

Директор понял, что я пришел не к нему, понял и то, что моя подсказка пригодится, для проникновения в кабинет президента. Он имел привычку ежедневно ломиться к нему, что ему редко удавалось. Холодное лицо директора зашевелилось, он нехорошо осмотрел меня, затем медленно и зло прогнусавил: «У-у, м-м, да-а-а, рассказчик хороший, сядь, изложи подробно все на листке бумаги». Впоследствии, мою записку он подал на стол Дудаеву в качестве им лично выстраданной идеи. Дудаев знал его мелким мошенником: директор же совершил плагиат, чтобы исправить невыгодное о себе мнение. Через несколько дней слушая телевизионное выступление Дудаева, я понял - директор извлек выгоду из встречи со мной. Дудаев в очередном телевизионном обращении к нации воодушевленно и моими словами говорил о героической роли мулл в истории чеченского народа. Дудаев не нуждался в советниках, он приближал негодяев без принципов и развития ума, но оправдывающих его политику с использованием сомнительных цитат из Корана и истории.

Распрощавшись директором, я отправился на поиски квартиры Николаенко. Абдула встретил меня радушно. Ия была больна  и встала с постели явно недовольная, думая, что я один из рядовых собутыльников Абдулы. Но через минуту общения ее тон изменился и стал уважительным. Весь вечер, поощряемый хозяевами, я говорил  один,  и только по дороге домой спохватился, что не спросил у Абдулы за, что его изгнания  из «Дома печати»: узнал я об этом через  два года.

Причина  изгнания Абдулы связана с одной из знаменитых идей Дудаева. В 1993 г. его посетило «гениальное прозрение». И он объявил, что Грозный – обиталище порока, в связи с этим столицу Ичкерии следует перенести на новое место, новый город необходимо назвать «Элли Гъалла» - перевод, город благородных.

  

Садулаев откликнулся на план президента статьей, которую опубликовали потому, что босы газеты были не пишущие, и не читающие. Статья была приправлена басней о соловье и вороне. Краткое содержание басни. «Встретил соловей ворону, которая что-то озабоченно ищет, и спросил: что ты ищешь? Ворона: гнездо мое переполнилось моими нечистотами, я ищу подходящее место для строительства нового гнезда, хочу жить в чистоте. Тогда соловей спрашивает: ворона, а  зад  свой ты возьмешь в новое гнездо?»

Про строительство новой столицы Дудаев больше не упоминал, но Абдулу с работы выгнали. Бедный поэт посмевший выразить неудовольствие особе олицетворяющей власть, стал жертвой его мести. Новую столицу строить не стали, «порчу сняли» присвоением имени Дудаева: впредъ Грозный было повеленно называть город «Джохар».

  

Хомячковый рай. Уйти и потеряться:

Оставить комментарий

Прыг: 02 03 04 05 06 07 08 09 10 11 12
Скок: 10